'

 

Благоговение думает о себе как о созерцании контраста между Творцом и
творением, вечным и временным, высоким и низким. Однако, почему эта
разница сама по себе должна вызывать трепет - а благоговение есть
реакция на тот трепет (<<ужас>>, <<страх Божий>>), который можно принять
за саму суть религиозности? В благоговении, конечно, ужас почти снят
восторгом, благодарностью, принятием, но всё же он именно <<снят>> и
именно <<почти>>. Без ужаса, без потрясения как отправной точки не было
бы ни восторга перед огромным, невидимым - и в то же время безопасным,
излучающим мир.

Вот где слабое место благоговения и религиозности - они всё-таки есть
перенос на Небо представлений земных. На земле человек считает угрозой
для себя всё непонятное, всё огромное. Это абсолютно разумно:
превосходство в размере есть превосходство в силе, во всяком случае,
среди близких биологически существ. Ясно, что микроб чумы опаснее
слона, но это ясно лишь после Левенгука.

Представления о земном у человека иррациональны не только потому, что
слона он боится больше, чем микроба. Слона вообще не надо бояться,
слоны людей не едят. Змей не надо бояться, <<и жучков, и паучков>>.
Бояться надо других людей, и только потому, что они похожи на нас,
когда мечтают задавить окружающих своим весом, реальным или
вымышленным.

Благоговение болезненно, когда оно - антропоморфизм, когда Бога
боятся, как боятся огромного детину. Совершенно безобидный детина, а
сердце стучит учащённо, потому что когда-то кто-то крупный и сильный
ударил. Может, это был отец, а может и мать дала подзатыльник сыну-
первокласснику, чтобы лучше учился. Родители, конечно, напрасно
отвешивали подзатыльники, но простить-то их можно, можно... И не
благоговеть перед Богом как перед таким отцом, который может отвесить
Небесный Подзатыльник, бесконечно более тяжёлый, чем подзатыльники
земных отцов, но столь же легкомысленный в смысле беспричинности и
бесполезности. Между тем, именно такой Бог интересует людей, рисующих
и разглядывающих картины разрушения мира.

Не случайно благоговение часто нарастает в периоды гонений, реальных
или вымышленных. С точки зрения социолога, нарастание формальных
элементов набожности, обрядоверческий ригоризм и т.п. - признак
осаждённой психологии, средство различения <<своих>> и <<чужих>>,
отгораживания. Если гонения налицо, такое отгораживание вполне
разумно. Только гонения приходят и уходят, а замкнутость остаётся.
Человек продолжает жить с прищуром, согнувшись в три погибели, хотя
уже давно нет того блиндажа и того прицела, в который он всматривался.

Благоговение может быть здоровым, когда оно уподобляет Бога не
человеку, а природе - природе в самом обычном смысле слова, от неба до
травы. Природа, в отличие от людей и прочих гадов, есть источник не
вымышленных, а настоящих опасностей. Однако, благоговейный восторг она
вызывает не поэтому. Человек млеет перед видом на океан не потому,что
боится цунами - хотя цунами случаются именно там, где голубейшее небо,
желтейший песок и прочие туристические радости.

Лесные пожары, глобальные потепления и глобальные похолодания, гибель
от молнии и прочие сюрпризы натуры не вмещаются в сознание. Вмещаются
<<тишь и гладь, Божья благодать>>. Точно так же с Богом: кто не верует,
ибо обеспокоен проблемой зла и страдания в мире, тот попросту не имеет
ни малейшего религиозного опыта, с Богом не встречался, да и с
реальностью земной ещё не очень встретился, а попросту развлекается
теологической арифметикой. Кто встретил Бога, знает, что маленькая
пенсия, лейкемия, смерть младенцев и прочие ужасы - далеко не самое
страшное, что таится в Боге как цунами - в океане. Знает такой человек
и то, что Бога так же можно любить и восторгаться им, как можно и
нужно восторгаться океаном, не боясь шторма, и восторгаться горами, не
боясь лавин. Такое благоговение возрастает во время гонений, но из
страха перед гонителями, а из радости, что Бог - не гонит. Такое
благоговение, более того, нарастает во время мира - и стремится к
миру, чтобы приблизиться к Богу не как к угрозе, которая перестала
быть угрозой, не как к защитнику от угроз, а просто - как к дивному и
чудному Богу.